Семей 57876
Профилей 1093506
Элеонора Германовна Мефферт (Мефферт)
  Информация о рождении
Дата рождения: 1 января 1927
Место рождения: россия Ленинградская Санкт-Петербург

"Хлеб — всему голова" — эта фраза со всем не банальность. Ведь без хлеба ни дом не построить, ни сад посадить. Эта тема всегда сохраняет свою актуальность. И сегодня я снова о хлебе хочу говорить.
Не о том каравае румяном
с краями хрустящими, Что впитал в себя солнце и ветер,
и соки земли Об осьмушке, что мы принимали
руками дрожащими
И, прижав ее к сердцу,
до самого дома несли. Часто меркла и гасла коптилка
от близких раскатов,

В старом чайнике таял принесенный с улицы снег.
Мы пытались делить этот крохотный символ блокады, Чтоб оставить на вечер хоть ломтик, хоть корку на всех. Мы его поедали голодным томящимся взглядом -Старый черствый комок из жмыхов, отрубей и овса. Как четыре коробочки спичек, положенных рядом,
Как надежда дожить, дотянуть этот день до конца... Эти страшные дни не уходят из жизни бесследно, Много лет, убирая остатки еды со стола,
Собирала в мешочек я крошки и корочки хлебные,
И тайком от семьи берегла.
Сытно ест моя дочь, но краюшку не выбросит лишнюю, И хочу, чтоб сумела потомкам своим передать Уважение к хлебу, которое ей как реликвию,
Пронеся через многие годы, доверила мать.

Больше всех праздников люди любят Новый Год. А я нет. Каждый раз в новогодней суете, среди огней и музыки, у накрытого стола, в моей памяти настойчиво всплывает совсем иная картина...
Последний день декабря 1941 года. Ленинград в осаде. Густой снегопад, и поэтому тишина - ни налетов, ни обстрелов. В комнате полумрак, вместо стекол - фанера, а уцелевшие-заклее-ны бумажными полосками. В печке пылает только что разрубленный стул. Иссохшая от голода мама медленно передвигается на опухших ногах между столом и печкой. Она готовит "праздничный" ужин — суп из веников. Два новых украинских веника давно стояли у нас за этажеркой. Теперь мы обобрали с них все уцелевшие зернышки проса, и из этого проса варили суп. Варили в растопленном снегу, потому что идти за водой к проруби на Неву не было сил, а водопровод и канализация давным-давно стояли замерзшими. На закуску у нас была горсть абрикосовых косточек, случайно найденных в буфете. Посреди стола притягивал взор кусочек черного хлеба, наш дневной паек - 250 граммов на двоих. Я давно уже начала отщипывать от него по крошке, и теперь он заметно уменьшился в размере.
С наступлением темноты зажгли коптилку. В девять сели за стол. Было тихо. В репродукторе отстукивал ритм метроном, значит - радио работает, и в случае тревоги мы услышим сигнал. Время тянулось невероятно медленно. Мы глотали слюну, поглядывая на часы. К десяти печка погасла, суп остывал, в коптилке догорал керосин. Мама разрешила, наконец, приступить к трапезе. Потом ляжем спать, может быть приснится в полночь вкусный ужин. О планах на Новый Год не было и речи. Думали об одном - выживем или нет.
И выжили. Варили холодец из столярного клея, из сыромятных багажных ремней. Меняли вещи на шрот (соевый жмых) и жарили из него лепешки на олифе. Пробовали варить даже старую обувь.
А жизнь шла своим чередом. Люди вставали на рассвете и шатаясь брели на работу (транспорт стоял занесенный снегом, как гигантские сугробы среди дороги). Зима была необычно суровой. Люди наматывали на себя все, что было в доме. Мужчины - женские платки, закрывая свое лицо; в обеих руках - палки, на шее -портфель на веревке висит. Многие ночевали на заводах, месяцами не бывая дома. В филармонии музыканты в пальто и перчатках репетировали очередной концерт. В театре Музко-медии (единственном театре, оставшемся в городе) актеры готовили новую пьесу. Костюмы натягивали поверх ватников.
А мы бегали в школу. Не шли, бежали перебежками. От парадной до ближайшей подворотни. Там ждем, пока где-то хрястнет разрыв. Хрястнуло. Далеко, не у нас. Бежим дальше, до следующей подворотни. Снова ждем. И так до самой школы. В эти утренние часы фашисты с чисто немецкой пунктуальностью обстреливали из дальнобоек многолюдные магистрали города. Придя в школу, мы пилили чурки, рубили их, растапливали печку в классе, тесно сгрудившись вокруг нее, слушали учителя, того, который нашел еще в себе силы прийти в школу. Расписания,
конечно, не было. Двое-трое из класса поочередно дежурили на крыше и во дворе — на постах противовоздушной обороны, чтобы в любой момент обезвредить зажигательную бомбу или предупредить школу о начавшемся пожаре. А пожары полыхали по всему городу. Выгорали целые кварталы многоэтажных жилых домов.
Нередко, сняв шапки, молча встав у своих парт, мы почитали минутным молчанием очередную гибель или голодную смерть своего товарища или любимого учителя. Потом садились и продолжали урок. Уже не плакали - привыкли. Только ненависть закипала в сердце.
Ходили в военкомат, но в армию нас не взяли - молоды. Вступали в группы самозащиты. Мне довелось быть начальником группы самозащиты в нашем домохозяйстве (Невский пр. , дом. 96/1). Помню как от "зажигалки" (зажигательной бомбы) во дворе у нас вспыхнул большой дровяной склад. Первым пожар обнаружил дворник. Свистком дал знать, об этом на все посты защиты. И побежали с лопатами и ведрами к месту пожара члены группы - истощенные старики, женщины, подростки. Подавить огонь в самом начале. В крошенной тьме затемненного города пожар мог стать прекрасным ориентиром для вражеских самолетов.
1942 год принес нам и первые радости. Уже в начале года ценою многих жизней была проложена дорога по льду Ладожского озера, связавшая наш город с "большой землей". По дороге сквозь шквал немецких снарядов и бомб прорывались машины с провизией для голодающего Ленинграда. По ней вывозили из города истощенных детей. "Дорогой жизни" звали ее ленинградцы.
А фашисты усилили нажим на город. Участились бомбежки и обстрелы. На окраинах города рыли окопы, сооружали противотанковые надолбы. В центре окна угловых квартир замуровывали кирпичом, мешками с песком закрывали, оставляя только узкие амбразуры. Город готовился к уличным боям. По улицам проходили отряды вооруженных людей, большинство - женщины. Это народное ополчение. Они не снимали оружие даже у станков.Между прочим, единственный вид транспорта в Ленинграде - это детские саночки, на них вместо "скорой помощи" везут в больницу, на них везут вещи, покойников, причем умудряются навалить целую груду трупов, только серединка трупов на саночках, а ноги и головы волочатся по снегу...
...Продолжали учиться, а летом сажали картошку в пригородах Ленинграда, рыли окопы, работали пионервожатыми в лагерях для осиротевших детей. Все это было обычным будничным делом нашим; и мы немало удивились, когда в декабре 1943 года нас, нескольких десятиклассников, представили к награде медалью «За оборону Ленинграда.»
Много можно рассказывать об этом нелегком трагическом времени. Каждый из 900 дней блокады - это отдельный рассказ. Но я расскажу здесь еще лишь один эпизод.
С трудом, с перерывами в учебе, с переводами из школы в школу мы добрались, наконец, до выпускных экзаменов. Как всегда, сгрудившись вокруг печки, подальше от окон, поближе к теплу, мы писали контрольную по математике. Где-то гулко "ухали" разрывы дальнобойных снарядов. Гул постепенно приближался и, наконец, превратился в оглушительный треск -
обстреливали наш район. Учительница предложила уйти в бомбоубежище. Все отказались - надо же кончить работу. Снова треск, как будто лопнул гигантский пузырь, зазвенели стекла, посыпалась штукатурка. Стряхнули ее с тетрадей и продолжали писать. А когда, окончив работу, вышли на улицу, неподалеку от школы увидели санитарные машины. На них грузили убитых и раненых. Если бы мы побежали тогда в бомбоубежище, тоже оказались бы в их числе.
В который раз смерть прошла рядом.
Я выжила, а много моих земляков и товарищей, умерших от голода, снарядов похоронены в братских могилах Пискаревского кладбища. 658550 человек - население почти полутора таких городов как Николаев!
Для них, для этих тысяч ленинградцев, молодых, красивых, талантливых, тот Новый Год оказался последним, умерли от голода, как это страшно! И как эта смерть была близка от меня.Вот почему мне грустно в каждую новогоднюю ночь
  © 2002-2017|service.familyface.com@gmail.com